Сумев отгородиться от людей,
я от себя хочу отгородиться.
Не изгородь из тесаных жердей,
а зеркало тут больше пригодится.
Я созерцаю хмурые черты,
щетину, бугорки на подбородке…
Трельяж для разводящейся четы,
пожалуй, лучший вид перегородки.
В него влезают сумерки в окне,
край пахоты с огромными скворцами
и озеро — как брешь в стене,
увенчанной еловыми зубцами.
Того гляди, что из озерных дыр
да и вообще — через любую лужу
сюда полезет посторонний мир.
Иль этот уползет наружу.

***

Я выпил газированной воды
под башней Белорусского вокзала
и оглянулся, думая, куды
отсюда бросить кости.
Вылезала
из-за домов набрякшая листва.
Из метрополитеновского горла
сквозь турникеты масса естества,
как черный фарш из мясорубки, перла.
Чугунного Максимыча спина
маячила, жужжало мото-вело,
неслись такси, грузинская шпана,
вцепившись в розы, бешено ревела.
Из-за угла несло нашатырем,
Лаврентием и средствами от зуда.
И я был чужд себе и четырем
возможным направлениям отсюда.
Красавица уехала.
Ни слез,
ни мыслей, настигающих подругу.
Огни, столпотворение колес,
пригодных лишь к движению по кругу.

***

БЕЗ ФОНАРЯ
В ночи, когда ты смотришь из окна
и знаешь, как далёко до весны,
привычным очертаньям валуна
не ближе до присутствия сосны.
С невидимой улыбкой хитреца
сквозь зубы ты продергиваешь нить,
чтоб пальцы (или мускулы лица)
в своем существованьи убедить.
И сердце что-то екает в груди,
напуганное страшной тишиной
пространства, что чернеет впереди
не менее, чем сумрак за спиной.

***

ДЛЯ ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА
М. Б.

Ты знаешь, с наступленьем темноты
пытаюсь я прикидывать на взгляд,
отсчитывая горе от версты,
пространство, разделяющее нас.
И цифры как-то сходятся в слова,
откуда приближаются к тебе
смятенье, исходящее от А,
надежда, исходящая от Б.
Два путника, зажав по фонарю,
одновременно движутся в уме,
разлуку умножая на зарю,
хотя бы и не встретившись в уме.

***

Сбегают капли по стеклу
как по лицу. Смотри,
как взад-вперед, от стен к столу
Брожу внутри. Внутри.
Дрожит фитиль. Стекает воск.
И отблеск слаб, размыт.
Вот так во мне трепещет мозг,
покуда дождь шумит.

***

Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадешь?
Воротишься, купи себе на ужин
какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу:
во всем твоя одна, твоя вина,
и хорошо. Спасибо. Слава Богу.
Как хорошо, что некого винить,
как хорошо, что ты никем не связан,
как хорошо, что до смерти любить
тебя никто на свете не обязан.
Как хорошо, что никогда во тьму
ничья рука тебя не провожала,
как хорошо на свете одному
идти пешком с шумящего вокзала.
Как хорошо, на родину спеша,
поймать себя в словах неоткровенных
и вдруг понять, как медленно душа
заботится о новых переменах.

***

...Мой голос, торопливый и неясный,
тебя встревожит горечью напрасной,
и над моей ухмылкою усталой
ты склонишься с печалью запоздалой,
и, может быть, забыв про все на свете,
в иной стране - прости! - в ином столетьи
ты имя вдруг мое шепнешь беззлобно,
и я в могиле торопливо вздрогну.

Все собаки съедены. В дневнике
не осталось чистой страницы. И бисер слов
покрывает фото супруги, к ее щеке
мушку даты сомнительной приколов.
Дальше – снимок сестры. Он не щадит сестру:
речь идет о достигнутой широте!
И гангрена, чернея, взбирается по бедру,
как чулок девицы из варьете.

Мы снова проживаем у залива,
И проплывают облака над нами,
И современный тарахтит Везувий:
И оседает пыль по переулкам,
И стекла переулков дребезжат.
Когда–нибудь и нас засыплет пеплом.
Так я хотел бы в этот бедный час
Проехать на окраину в трамвае,
Войти в твой дом,
И если через сотни лет
Придет отряд раскапывать наш город,
Так я хотел бы, чтоб меня нашли
Оставшимся на век в твоих объятьях,
Засыпанного новою золою.

и поседеть, и хрупче стать в кости,
и думать, что взрослей на много лет...
а всё, что ты хотела донести,
как оказалось - ПМСный бред

...спать совершенно невозможно, потому что слишком интересно
вчера полночи провисел на стуле над холодильником, зачитываясь Сильмариллионом на английском
таким заговоршицким баритоном, как голос за кадром настоящий прям
кот не оценил, лежал сонный на диване и говорил "да, да, конечно"

а, ну, и Cranberries, Radiohead и Nirvana под гитару в оригинале с неизменным припевом "я не помню слов, я не помню слов"

репаааа...
репаааа...
репаааа мояааа
не по годам умна, ееее,
не по годам умна, ееее,
не по годам умнааа

я хочу настоящие игрушечные трамваи
я хочу чтобы меня каждый день воровали
я хочу чтобы из потолка цветы и сильно нас задевали
сильно нас задевали

я хочу чтобы на мне холодным порисовали
я хочу таблетки от роберто кавали
я хочу чтобы меня ломали и баловали
ломали и баловали

я хочу носить кожу сидений машинок после аварий
я хочу двухместные заснеженные гаваи
я хочу отпечатки а не пальцы
да и чтоб мы не существовали
не существовали

я хочу капли с твоим запахом их бы во всю мою еду подливали
я хочу заниматься с тобой всеми словами
я хочу чтобы где больно туда целовали
туда целовали

Положи меня печатью
на сердце твое,
печатью –
на мышцу твою!
Ибо сильна, как смерть,
любовь,
как ад – безжалостна
ревность!

Книга Песни Песней Соломона

гл. 8. VI

театр уж полон, ложи блещут,
и мачта гнется и скрипит...
(с-с)

первый день на работе

Эрик, мать его
Клэптон
с бабушкой

это сова, есличё

С рождения всё так и было
папа бухал
мама простая курица
школа-скелет
вместо самолётов в небе
видел ангелов ясных
в доспехах серебристых
быстро научился
всему что не нужно
гору книг прочитал
мало мало мало
влюбился — осечка
никого рядом не стало
в такси музыка играла
про пацанов и белый север
подхватило выкатило их на встречку
сломал обе руки
селезенка лопнула
остро запахло клевером.

На обочине
весь расцарапанный
весь разбитый
лежал кричал
глотал пыль и кричал
не хочу кричал
заберите меня кричал
вдаль улетающим самолётам
но никто не слышал
и только один из подсолнухов
повернул голову и сказал ему:
«Извините, отмена невозможна
и ничего тут уже не попишешь...»

прошёл курс извращённой экстремальной психотерапии

Большой вклад в изучение поведения бобров при постройке плотин внесли шведский этолог Вилсон (1971) и французский зоолог Ришар (1967, 1980). Выяснилось, что основным стимулом к строительству является шум текущей воды. Обладая прекрасным слухом, бобры безошибочно определяли, где звук изменился, а значит, произошли изменения в структуре плотины. При этом они не обращали внимание даже на отсутствие воды — точно так же бобры реагировали на звук воды, записанный на магнитофон. Дальнейшие опыты показали, что звук, видимо, является не единственным стимулом. Так, трубу, проложенную сквозь плотину, бобры забивали илом и ветками, даже если она проходила по дну и была «неслышна». При этом остаётся не до конца ясным, как бобры распределяют между собой обязанности при коллективной работе.

ну, ты понял, да? :):)

самое страшное в ошибках, что среди них попадаются непоправимые

лучшее состояние - быть полумёртвым от недосыпа, температуры и коньяка
мне кажется, если Москва станет Хиросимой и Нагасаки одновременно, я просто повернусь на другой бок

сам себе кузнец своего счастья